Наши мэтры

Алексей Глебов. Штрихи к портрету

Милейшая Мария Захаровна, супруга Алексея Константиновича Глебова, ухитрилась вытащить мужа в отпуск, пожалуй, первый раз в жизни, где-то в самом начале 60-х, и они, доверившись рассказам моего отца о чудесном житье-бытье на сказочном белорусском озере, приехали на Нарочь. Алексей Константинович сильно страдал от астмы, врачи настаивали на чистом сосновом воздухе, и Глебовы поселились недалеко от нас в деревеньке на самом берегу озера, которая ещё не стала зваться Нарочью, а носила первородное своё имя Купа.

Тихая, мирная дачная жизнь переменилась в одночасье — Алексей Константинович с утра устраивался в своём шезлонге на берегу и вокруг него «віравала» необыкновенно наполненная и весёлая жизнь. Приходили местные мужики, и они о чём-то долго и секретно договаривались, чтобы в конце концов эти тайные договоры вылились в сногсшибательную уху, которую готовили тут же на берегу в котле. Уху, на которую приглашалось всё местное и дачное население Купы, и которая завершалась песнопениями и всеобщим весельем при луне и звёздах.

Вот странно, ведь в те времена постоянно живали в Купе на собственных дачах и Танк, и Лыньков, и Кулешов, и Вольский, а никого из них не припоминаю, пусть случайно зашедших на костерок к Глебову… Видимо, была некая грань, рубеж, который не позволял этого сделать; видимо, проще было Алексею Константиновичу балагурить и гаерничать с местными — Мацеями, Валентами, Анджеями, Стафилями, чем с коллегами, «приписанными» к общему цеху искусств…

Много позже понял, где проходил этот водораздел, что не позволяло внешне совершенно благополучному народному художнику Беларуси и лауреату всяческих премий, профессору Алексею Константиновичу Глебову чувствовать себя комфортно, если можно так выразиться, в среде иных столь же признанных и обласканных властями коллег, почему проще и легче ему было с народом «простым», «посполитым».

Разлом проходил прямо по сердцу, по судьбе, да и обласкан он был властями скорее не «за», а «вопреки»… Обласкивали, потому как деваться было некуда: Алексей Глебов представлял собой глыбу самородного таланта такой массы, что не заметить и не оценить его было просто невозможно, даже если не заметить и не оценить очень хотелось.

Передо мной лежит рукопись воспоминаний об Алексее Константиновиче, написанная и подаренная мне его учителем в Витебском художественном техникуме Михаилом Аркадьевичем Керзиным. Написаны воспоминания в 1968 году, сразу после кончины Алексея Константиновича. Рукопись, нигде и никогда не публиковавшаяся, можно сказать — эксклюзивная, поэтому в моём очерке об А. К. Глебове буду цитировать её достаточно обильно.

«Очень хорошо помню один из его эскизов (на первом курсе техникума. — О. Б.) на тему гражданской войны, изображавший стычку двух конных воинов. Композиция, знание лошади было в пору мастеру. Не помню, по моему совету или он сам с моего благословения начал этот эскиз разрабатывать как законченную группу приблизительно размером 60-70 сантиметров высоты. Помню, одна лошадь поднялась на дыбы, другая пригнулась. Фигуры были придвинуты вплотную. Группа была очень компактная. В те годы в Витебске гипса не было. Чтобы сохранить скульптурные работы, надо было лепить с таким расчётом, чтобы по окончании лепки можно было вынуть каркас и глину засушить. Работа над законченной группой, да ещё с двумя лошадьми, у которых тонкие ноги, требовала невероятного терпения, ловкости рук и совсем не детских знаний. Она блестяще шла у Лёши».

Почему я остановился на этой выдержке из «Воспоминаний»? Потому, пожалуй, что она очень наглядно демонстрирует обстановку тех неимоверно далёких лет, когда в Витебске не было гипса, но когда в этом замечательном белорусском городе уже сплетались в узел, закладывались основы творческих судеб удивительных по таланту, работоспособности и умельству наших мастеров скульптуры — Азгура, Бембеля, Глебова, Жорова, Измайлова, Орлова, Селиханова…

Конная группа, за разработку которой взялся первокурсник Лёша Глебов, — об этом свидетельствует мнение его учителя, великого педагога М. А. Керзина — уже тогда заставляла относиться к юному ваятелю с должным профессиональным почтением. Для тех, кто понимает, в этом случае много говорить не стоит; для тех же, кто только хочет вникнуть в тонкости скульптурного ремесла, скажу: умение лепить лошадей, да ещё в группе, да ещё скомпонованных по вертикали», — признак недюжинного скульптурного мастерства. Нужно отметить, что Алексей Константинович Глебов лепить лошадей умел так, как, пожалуй, в советской скульптуре ни в России, ни в Украине, ни где-нибудь в другой республике не умел никто. В запасниках Национального художественного музея Беларуси должны храниться его станковые «конные» работы, должны они быть и в других музеях — к этой теме в станковой скульптуре Алексей Глебов возвращался постоянно, но с монументом ему не повезло.

М. Керзин: «Для Глебова новый учебный год начался катастрофой. Кто-то из студентов разведал, что Лёша при поступлении в техникум скрыл своё происхождение — он был сыном священника. Правда, имелись некоторые основания: до поступления в техникум он несколько лет жил у старшего брата — учителя, так как отец его умер, когда он был ещё подростком. На совете преподавателей техникума все единогласно решили просить Наркомпрос не исключать Глебова, как выдающегося, одарённого юношу. Новый директор Вольский (сменивший на этом посту М. Керзина. — О. Б.) — человек культурный, по профессии литератор — был рад, когда из Наркомпроса пришло решение о замене исключения строгим выговором. Казалось, дело было улажено. Лёша опять начал заниматься в техникуме, опять стал душой товарищества, словом, ожил».

Однако история с происхождением на этом не закончилась, не минуло и года, как: «Лето приходило к концу, Глебов стал скучать и томиться тоской по родине. Как я его ни упрашивал не ездить к себе на Смоленщину, он не утерпел и поехал. Поехал на свою погибель. В то время у нас в техникуме, впрочем, не только у нас, но и везде, работали отряды «лёгкой кавалерии»… Разузнав, что Лёша опять вступил в сношения со своими «порочными» родственниками, «кавалеристы» вновь дали ход делу.

Вольский ушёл из техникума, на его место явился некто из банно-прачечного треста. Совет техникума не отважился второй раз просить за Глебова. Я написал в Наркомпрос от себя. Ответ на моё прошение замедлился. Нервы Лёши не выдержали — он наотрез отказался идти в техникум».

Потом будут годы, проведённые Глебовым в должности декоратора МХАТа, куда был он принят не без протекции Керзина; будут встречи в Москве, где Алексей Глебов продолжал заниматься скульптурой самостоятельно; будет приглашение в Минск в 1934 году в бригаду скульпторов — выпускников витебского техникума, которую возглавил М. Керзин и которая работала над оформлением строящегося Дома правительства под художественным патронатом столичных мэтров Лангбарда и Манизера.

Вот, пожалуй, здесь и проходил тот сердечный разлом, именно эта душевная травма наложила неизгладимый отпечаток на всю жизнь Алексея Константиновича Глебова. Его внутренняя деликатность и упрятанная за ней основательная твёрдость характера не позволили ему отказаться от отцовской могилы и такой ценой купить себе благорасположение властей, но эта же внутренняя деликатность преследовала его всю жизнь, всю жизнь подпитывала болезненный комплекс человека, который не получил регулярного, законченного профессионального образования и, даже став профессором художественного вуза, ощущал свою мнимую ущербность, заставлявшую его съёживаться при любом косом взгляде как начальства, так и некоторых коллег. И это при том, что собственный его учитель, которого почитал и любил Алексей Константинович всю жизнь, считал: «Несмотря на то, что Лёша учился у меня только в художественном техникуме, и то образования не закончил, он в мастерстве был ничуть не ниже моих учеников, окончивших после техникума художественный вуз. Впрочем, тут удивляться не приходится. Знаменитый и прославленный Клодт совсем нигде не учился, по крайней мере, никому из его биографов не удалось установить, кто был его учителем».

Алексей Константинович работал так, как будто всю жизнь старался доказать себе и окружающим, что он в профессиональном отношении ничуть не слабее остальных. Возможно, это не было видно, возможно, он это скрывал от близких и коллег, но почему-то мне кажется, что это чувство не давало ему покоя и поэтому он не позволял себе расслабиться, элементарно пойти в отпуск, поэтому даже обед ему в мастерскую Мария Захаровна частенько носила в судочках. Особенно эта одержимость работой проявилась у Алексея Константиновича, когда трудился он над статуей «Юность», которую резал из дерева, уже понимая, что отпущено ему судьбой времени, пожалуй, только на эту, последнюю работу. Жаль, что сегодня она не находится в основной экспозиции Национального художественного музея, упрятана в запасники. В пору моей молодости она стояла в зале для всеобщего обозрения, восхищая зрителей необычайной влюблённостью автора в красоту обнажённого женского тела, потрясая такой понятной мне сегодня тоской по невозвратно минувшей юности, радости жизни. Не зря в период его работы с натурой над этой статуей ходило по Минску столько баек о том, как ревновала его к этой вырезанной из цельного ствола липы красавице собственная супруга… Пигмалион, да и только!

Впрочем, не наше это дело — копаться в чужих семейных проблемах. Главное в том, что художнику удалось выразить всю сложность чувств, которые обуревали его в тот момент и которые, поднимаясь на уровень общечеловеческого напряжения, бывали не всегда понимаемы даже самыми близкими людьми.

Когда прохожу мимо монумента Победы в Минске, то, бросая взгляд на прекрасные горельефы на каждой из четырёх его сторон, мысленно узнаю: это работа Азгура, это — Бембеля, тут — Селиханова, а вот эта — «партизанская» — Алексея Константиновича Глебова. Ничуть не умаляя достоинств других авторов, скажу — по композиторскому мастерству, по моделировке деталей, по пластичности и точности фигур, как гурман, я наслаждаюсь именно этой!

Олег БЕЛОУСОВ

Газета «Советская Белоруссия» — 02.08.2003 — Алексей Глебов. Штрихи к портрету

тел./факс +375 17 290-09-21
ПН-ПТ  8:45-12:30, 13:00-17:15
ул. Петруся Бровки, 22
Минск